спешки сильно порезал подбородок – и мы спустились вместе. Городской полицейский комиссариат помещается у нас на Парковой улице. Выйдя из парадного, я повернул налево.
Существо повернуло со мной.
Я остановился.
– Послушайте, это что – арест?
Не больше смысла было бы спрашивать стенку.
В комиссариате мы поднялись на четвертый этаж. По коридору шел полный мужчина в штатском. Он остановился, внимательно посмотрел на меня и спросил:
– Он?
Тот, который меня привел, кивнул.
Полный сказал:
– Посиди с ним. Я скажу Кречмару.
И ушел. А долговязый показал мне на полированную скамью у стены.
Мы просидели минут пять. Потом еще столько же.
Постепенно я начал нервничать. Что это такое? Ни на миг я не допускал мысли, что это связано с пятнами. Если б так, меня пригласили бы не в полицию, и за мной пришел бы не этот унылый. Но что же еще?..
Я оглянулся на полицейского. Он, скучая, грыз ногти.
И тогда дурацкие мысли вихрем понеслись у меня в сознании. Что если меня арестуют и посадят в тюрьму? Хозяйка, естественно, тотчас сдаст комнату другому. Там сделают ремонт, и обнаружится мой тайник с аппаратом… Но могут ли меня арестовать? И вообще, как у нас с этим теперь – опять как во времена Гитлера или иначе? Арестовывают ли просто так, безо всяких причин, или нет? Я ничего не знал об этом. Я не читаю газет и не слушаю радио. Я едва не вскочил со скамьи – такой приступ отчаяния охватил меня.
Наконец надо мной раздалось:
– Кленк.
Я встал. Я чувствовал, что все обречено.
В кабинете на стене тикали большие часы. Из коридора не доносилось ни звука: дверь изнутри была обита кожей. Я вспомнил, что полицейский комиссариат и при фашизме помещался здесь же.
Офицер кончил читать бумаги. Он поднял голову. Ему было немногим больше сорока. Он был блондин с розовым, холеным, даже смазливым и совершенно пустым лицом. С лицом человека, в голову которого ни разу не забредала серьезная самостоятельная мысль. Он ел, то есть пропускал через себя бифштексы и сосиски, допрашивал здесь в комиссариате и спал, полагая, видимо, что всем этим полностью исчерпывается понятие «жить».
Он посмотрел на меня.
– Скажите, вы не были в плену у русских?
– Я? Нет.
– Вам знакомо такое имя – Макс Рейман?
– Нет…
Какой-то вздох послышался из-за занавески. (В комнате была ниша, задернутая занавеской.) Вздох был чуть слышен, его почти что и не было. Но вдруг меня пронзило: Бледный! Конечно он! Это им устроен вызов в полицию. Он должен был быть здесь. Он ощущался. Он был предопределен, как недостающий элемент в таблице Менделеева.
Я чувствовал, как у меня застучал пульс.
Офицер тем временем опять углубился в бумаги. Затем раздалось:
– У нас есть сведения, господин Кленк, что вы занимаетесь антиправительственной пропагандой.
– Я?.. Что вы! Я живу совершенно замкнуто. Это недоразумение и вообще…
Он перебил меня:
– Скажите, вы никак не связаны с коммунистической партией?
– Никак. Я же вам объясняю, что…
Тут я сделал вид, что мне плохо, встал, шагнул в сторону ниши, шатнулся, как бы падая, схватился за занавеску и отдернул ее.
В нише никого не было.
Офицер тоже поднялся обеспокоенно.
– Что такое? Вам нехорошо?
– Нет. Уже проходит. – Я вернулся к своему стулу и сел.
На лице у него нарисовалось подозрение. Он посмотрел на пустую нишу, потом на меня.
– Ну ладно. Можете идти. Но не советую вам продолжать.
– Продолжать что?
Он подал мне какой-то белый бланк.
– Имейте в виду, что вы предупреждены.
– О чем?.. О чем вы вообще говорите?
Но он уже подошел к двери и отворил ее.
– Вам следует знать, что мы этого не потерпим.
– Не потерпите чего?
Дверь закрылась. Я остался один в коридоре, автоматически спустился вниз, автоматически подал дежурному белый бланк, который оказался пропуском на выход.
Итак, сказал я себе, Бледный тут ни при чем. Но мне предъявлено обвинение в том, что я занимаюсь антиправительственной пропагандой. Я!..
Минуту я думал, потом ударил себя по лбу. Опять Дурнбахер! Это все моя фраза: «Был в армии, но не сохранил об этом приятных воспоминаний». Бесспорно. Дурнбахер служил в 6-м отделе Имперского управления безопасности. Он сам был почти полицейским, и теперь у него остались дружки по всем комиссариатам. Он позвонил какому-нибудь своему давнему собутыльнику, и вот результат.
Значит, и этого уже нельзя. Выходит, что о гитлеровском режиме у меня должны были сохраниться одни только приятные воспоминания. Значит, слово, вздох, косой взгляд в сторону бывших фюреров уже наказуемы.
Ненависть охватила меня. На миг мне захотелось броситься к зданию комиссариата и кулаками сокрушать его. Выдирать решетки из окон, выламывать дубовые двери, разбивать шкафы и столы, заполненные бумагами.
Но что можно сделать кулаками?
Из дверей комиссариата почти сразу за мной высыпала группа сотрудников – начинался обеденный перерыв. Они обменивались шуточками и закуривали. Они были все в чем-то одинаковы. Их характеризовала уверенная, спокойная манера людей, которые судят, которые всегда правы.
Хорошо одетые, выкормленные, с гладкими и даже добродушными физиономиями, они пересмеивались, глядя на проходивших мимо девушек. А я, со своей красной царапиной на подбородке, исхудавший и с искаженным злобой лицом выглядел рядом с ними, наверное, странно и дико.
Чтобы утишить кипящую кровь, я пошел к дому кружным путем через Старый Город. У особняка Пфюлей снова стоял один из американских автомобилей. (Хотя сама галерея-то была опять закрыта.)
В скверике у таможни я сел на скамью рядом с каким-то человеком, закрывшимся газетой. Вынул сигарету.
Человек опустил газету.
– Вам огня?
И зажег спичку. Большую белую спичку. Шведскую с зеленой головкой, которые загораются жарко, сильно и почти без дыма. Такие спички последнее время редко бывают в киосках в нашем городе.
Это был Бледный.
Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Он все-таки был здесь. Как-то вмешан и впутан. Внутреннее чувство не обмануло меня, но я был далеко не рад этому.
Он сказал тихим голосом:
– Вас вызывали в полицию?
Я молчал.
– К майору Кречмару?
Я вспомнил, что у офицера, допрашивавшего меня, действительно были майорские погоны.
Бледный придвинулся ближе ко мне.
– Не тревожьтесь, – сказал он. – Работайте спокойно.
Поднялся, кивнул мне и ушел.
Я просидел в скверике с полчаса, потом сел в трамвай и поехал к Верфелю. Там я сошел на последней остановке и побрел к лесу.
Уже сильно растаяло с прошлого раза. Дорога, ведущая мимо разбитой мызы, была вся залита водой. Но я знал, что в лесу, расположенном выше, будет сухо.
Я добрался
